Введение

Проблема современного человека не в том, что он чего-то не знает. Напротив — он знает слишком много. Его ссознание превратилось в переполненный чердак, заваленный обрывками фактов, трейлерами чужих жизней и бесконечной лентой, которая не кончается никогда. От этого передоза реальность — при всём своём материальном блеске — становится пресной и выцветшей, как старая газета.

Утро. Будильник. Рука к телефону — раньше, чем открылись глаза. Лента. Уведомления. Кофе на автопилоте. Дорога, детали которой не помнишь. Рабочий день, в котором срочное вытесняет важное. Вечер, в котором усталость вытесняет всё. Экран. Сон. Повтор.

Между «повторами» проходит жизнь.

Не плохая жизнь. Не бедная, не голодная, почти не опасная. По историческим меркам — роскошная. И при этом — пустая по подлинному смыслу. Не трагически пустая, не «кризис среднего возраста» — просто тихо, фоново пустая, как комната, в которой работает телевизор, но никто не смотрит. Чем длиннее список того, что есть, — тем короче ответ на вопрос «зачем».

Каждое новое приобретение обещало заполнить — и каждое не заполнило. Цивилизация беспрецедентного изобилия производит невиданное количество людей, которые не знают, зачем живут, — и те, кто на этом зарабатывает, не знают тоже: у них те же бессонницы, те же бокалы, та же пустота, только этажом выше. Чем больше у человека проблем, тем больше зарабатывают те, кто делает вид, что эти проблемы решает.

Или другой вариант того же. Бизнес работает, цифры сходятся — вы знаете про систему всё, включая то, куда она движется. Адреса, пароли, субподряд. Именно поэтому к вечеру нужен бокал. Знание без возможности действия — яд, и чем оно точнее, тем сильнее яд. Алкоголь не слабость, а антидот, который не работает, но другого нет — или кажется, что нет.

Есть ещё одна анестезия — «завтра». Завтра будет приобретение, придёт транш, начнётся жизнь. А «оно» само рассосётся, устаканится, наладится; нужно просто переждать, пересидеть, не дёргаться. У каждого из нас есть знакомый, который так говорил, — а потом инфаркт или тромб в сорок три, в сорок восемь, в пятьдесят шесть; «завтра» кончились раньше, чем он успел ими воспользоваться.

Есть те, кто ищут тихую гавань — другую юрисдикцию, другой паспорт, другой берег. Один из основателей крупнейшей букмекерской империи страны нашёл свою: Швейцария, миллиарды на счетах, лучшая медицина в мире. Умер в сорок два года — от осложнений после капельницы с физраствором. По всем обследованиям был абсолютно здоров.

И вы чувствуете, что кто-то ведёт. Программируемые деньги, смарт-контракты вместо ЕГРН, цифровой контроль, социальные рейтинги, демонтаж традиционных институтов и теневой экономики — об этом говорят за каждым деловым ужином. Интуиция не обманывает: управление действительно существует, деньги действительно становятся инструментом, и кто-то действительно выигрывает от того, что традиционное общество проигрывает. Те же технологии могут работать в обратную сторону — но только если понимать механизм.

Вопрос — в масштабе.

Удобнее всего видеть штаб: конкретных людей, конкретный план, конкретный адрес — найти виноватого, и всё встаёт на места. Но двадцать лет адвокатской практики научили меня одному: когда картина складывается слишком легко — значит, смотришь не туда. Настоящий механизм не прячется за одним именем; он устроен сложнее и честнее, потому что в нём участвуют все — я, вы, и сосед, и партнёр, и чиновник, и реформатор с красным дипломом, который искренне верил, что делает правильно.

 Системе не нужен заговор — ей достаточно миллионов рациональных решений, каждое из которых разумно по отдельности и разрушительно в сумме. Каждый принимал решение «разумного эгоиста», и совокупность этих решений произвела результат, которого не хотел ни один из принимавших. Каждый — за себя. Каждый уверен, что тянет немного. Каждый — «для семьи».

Эта книга не даст виноватых — она даст механизм. С виноватыми можно только ненавидеть. С механизмом можно работать.

Когда механизм виден — он теряет власть.

Но механизм не только снаружи. То, что вы считаете собой — своими решениями, вкусами, амбициями, — по большей части программа: набор реакций, собранный средой, воспитанием и индустрией, которая знает вас лучше, чем вы сами. Вы не замечаете программу, как не замечаете воздух.

Прутик, отделённый от веника, не опасен — он даже не сопротивляется, он дезориентирован; и программа не даст ему это признать: она обеспечит уверенный взгляд, правильные слова и ощущение «у меня всё нормально» — даже в три часа ночи, когда не спится. Никто не хочет быть прутиком, но что делать, кроме привычного, — непонятно, а неопределённость пугает сильнее, чем привычное зло.

Так путь вниз может стать самым коротким социальным лифтом: предательство, воровство, разврат обретают флёр «успеха» и «цивилизованности» — порок вознаграждён, добродетель осмеяна. Внешняя манипуляция не взламывает дверь. Она входит в дверь, оставленную открытой. Далее, по классике: война — это мир, свобода — это рабство, незнание — сила.

Куда это ведёт?

В шестьдесят восьмом году советский палеонтолог Иван Ефремов опубликовал роман, который через три года запретили — не за политику, а за точность. Он описал планету, на которой люди сыты, развлечены и абсолютно управляемы — не силой, а комфортом, не цепями, а алгоритмами удовольствия; жители этой планеты не страдают, они просто не живут, а функционируют. Ефремов назвал её Торманс и описал не далёкое будущее, а вектор — тот самый, который разбирает первая часть этой книги.

Впрочем, это описали и проще — для детей. На Дурацком острове у Носова тех, кто только развлекался, незаметно превращали в баранов. Детская сказка оказалась инструкцией.

Но Ефремов описал и другое — в «Туманности Андромеды»: людей, которых невозможно хакнуть, не сверхлюдей и не мутантов, а тех, кто владеет своим вниманием, видит свои мотивы и действует из ясности, а не из реакции.

Торманс — мир, в котором человек стал функцией; Аврора — мир, в котором человек стал собой. Между ними не пропасть и не тысячелетия, а одна развилка — два будущих одного и того же человека, создающихся прямо сейчас.

Либо человек берёт ответственность за происходящее и начинает по миллиметру возвращать ту черту дозволенного, о которой все решили, что её нет, — либо он становится тем, кого Харари назвал взламываемым животным.

***

Любая книга, которая берётся за такие вопросы, должна сначала ответить на один: а ты-то кто такой, чтобы писать подобное?

Талеб сформулировал принцип, который избавляет от лишних книг: «Не доверяй тому, у кого нет шкуры на кону». Поэтому — сразу о шкуре.

Больше двадцати лет я наблюдаю одну и ту же машину с разных сторон: внутренний аудит в нефтяной компании, финансы, адвокатура, банкротства, консалтинг, код. Ни одна из этих профессий не даёт полной картины, но вместе они складываются в панораму, которую трудно получить иначе. За эти годы через меня прошли сотни человеческих историй — не кейсов, а именно историй: как люди строят, теряют, предают, выживают, ломаются.

Двадцать лет — достаточный срок, чтобы видеть не только как устроено сейчас, но и откуда пришло и куда движется. Также — бокс, кандидат в мастера спорта. Ринг учит быстро и без сносок. Стать сильным и остаться слабым стоит одинаковых усилий — платишь в любом случае, потом, дисциплиной, болью; разница только в том, что за эту цену получаешь.

Параллельно с корпорациями и судами шёл другой маршрут — к вопросам, на которые экономика и право не отвечают. Не потому, что не хотят, а потому что не видят. Внешние удары понятны: хаос, санкции, девальвация, партнёр, который вынес кассу, суды, в которых закон значит меньше, чем звонок, — с этим хотя бы можно бороться. Но почему ломаются те, у кого всё получилось? Умные, сильные, те, у кого «всё есть», — ломаются не снаружи, а изнутри, как дерево, сгнившее от сердцевины: стоит, пока не подует ветер.

Маршрут проходил через мировые традиции, философию, санскрит — не из любви к экзотике: этот язык различает десятки оттенков там, где русский предлагает одно размытое слово. Через критику современности — Дебор, Бодрийяр, Кара-Мурза — пришло понимание технологий манипуляции сознанием, но вместе с ним другое, менее удобное наблюдение: дверь не взламывают снаружи — её оставляют открытой изнутри.

Есть ещё одна вещь, без которой эта книга не была бы написана, — рукопись, которая досталась мне по наследству. Тёмная коричневая папка, листы А4, исписанные синей ручкой. Человек, который видел войну ребёнком и голод подростком, строивший тридцать лет то, что другие растащили за месяцы.

Он смотрел на корабль страны и видел проблему конкретно в тех, кто ворует, — но не понял, что черта, за которой начинается воровство и предательство, исчезла почти для всех. Не только команда разбирает корабль; каждый пассажир взял по досочке — для семьи, немного, не считается.

***

Структура книги проста.

Часть первая — диагноз: шесть ракурсов жизни человека. Как ахамкара — ложное «я» — превращает человека в функцию; как общество спектакля делает эту функцию добровольной; как идеология, убедившая мир, что её не существует, превратила разумный эгоизм в единственный способ думать; как цивилизация маржи монетизирует все три процесса; как этот эгоизм стал не вершиной свободы, а дном развития. И наконец — зеркало: закон Эшби, объясняющий механику управления. Системе не нужен штаб — ей достаточно операционной системы, установленной в каждого.

Часть вторая — чертёж: код реальности. Космология, устройство человека, закон причины и следствия — то место, где Веданта и кибернетика, санкхья и нейронаука приходят к одному чертежу с разных сторон. Работает независимо от того, признаём мы это или нет. Два сценария будущего: Торманс и Аврора, в деталях.

Часть третья — путь: технология трансформации. Четыре йоги как четыре опоры работы над собой, проверенные двадцатью пятью веками и подтверждённые нейронаукой. Переход от позиции объекта — того, с кем жизнь случается, — к позиции субъекта: того, кто отвечает.

Что работает — берите. Что не работает — отбрасывайте. Что вызывает сомнения — проверяйте на территории собственной жизни. Это единственная лаборатория, которая имеет значение.